И что потом как следствие

Причина и следствие | МЕЖДУНАРОДНАЯ АКАДЕМИЯ КАББАЛЫ


Первый раз я услышал это слово, когда мне было пять лет. Мама и папа о чем-то оживленно разговаривали и при этом довольно часто употребляли слово причина. Я тогда еще не знал, что это значит, и подумал, что это какая-то мамина приятельница, которую зовут таким странным именем. Я спросил об этом маму:


– А кто такая Причина? Почему я ее никогда не видел? Это что, твоя новая подружка?


Мама с папой рассмеялись. Я ничего не понял и спросил снова:


– Что вы смеетесь? Разве я сказал что-то смешное?


В сопровождении этой ритуальной версии материалы
белогвардейского следствия легли в основу эмигрантской
литературы по изучаемому вопросу.


В Советской России в 20-ые годы было издано несколько
статей, написанных участниками событий, но в 1928 г. после
встречи организатора расстрела - Голощекина со Сталиным в
СССР был наложен запрет на публикации по этой теме. Между
тем ряд участников событий июля 1918 г. в Екатеринбурге
оставили воспоминания, которые позволяют восстановить
картину убийства и сокрытия тел. До 1992 г. эти
воспоминания хранились в спецхране и не были доступны
исследователям.


О захоронении трупов в болотистой яме на Коптяковской
дороге под мостиком из старых шпал свидетельствовали
главные участники событий: Медведев (Кудрин), Родзинский,
и подробнее всех - Юровский. Именно на основании
ориентиров места захоронения, описанных в воспоминаниях
Юровского, была предпринята попытка поисков могилы Рябовым
и Авдониным.

Поиски Рябова Г.Т. и Авдонина А.Н. 1976 - 1979
гг.


Кинорежиссера Гелия Трофимовича Рябова заинтересовала
история послереволюционных событий на Урале и он, будучи в
Свердловске, попросил организовать встречу с местными
краеведами. Так он вышел на Александра Николаевича
Авдонина, который неофициально занимался темой расстрела
Царской семьи. С этой встречи сложилась группа
энтузиастов, которая с 1976 по 1979 гг. изучала документы,
связанные с последним периодом жизни Царской семьи и вела
поиск места захоронения. Эта группа вышла на сына
организатора расстрела - Александра Яковлевича Юровского,
который передал Рябову копию "записки
Юровского". Записка указала главный ориентир
захоронения Царской семьи - мостик из шпал. Сделав
топографическую съемку Ганиной Ямы и Коптяковской дороги и
наложив на нее все известные из документов ориентиры,
группа пришла к выводу о месте захоронения семьи
Романовых.


В период с 31 мая по 1 июня 1979 г. группа Авдонина и
Рябова под видом геологической экспедиции вскрыла
захоронение. На глубине 30-40 см они обнаружили деревянный
настил, а под ним человеческие останки. Из захоронения они
изъяли три черепа, которые Рябов увез в Москву "для
возможных исследований". Когда этого сделать не
удалось, черепа были возвращены в захоронение.


В поисках царской могилы Рябову покровительствовал министр
МВД Щелоков. Он помог получить доступ к секретной
информации в архивах, помог достать точную милицейскую
карту местности, дал указание сотрудникам Свердловского
УВД оказывать помощь в его работе.


До сих пор нет единого мнения о роли Щелокова в этих
поисках. Часть исследователей считает, что Щелоков был
инициатором поисков могилы Царской семьи, по его заданию
работал Рябов и его группа. Официальное следствие считает,
что "Щелоков знал о поисках останков, проводимых
группой Авдонина-Рябова, проявлял к этим поискам личный
интерес, но официально не реагировал на обнаружение
останков Царской семьи".


Следствие "личным интересом" пытается объяснить,
почему высокопоставленный советский чиновник, зная, какие
поиски ведет Рябов, допустил его к абсолютно секретной
информации. Но это либо должностное преступление, за
которое министр мог лишиться своего положения, либо
спецоперация. Пока не будет дан ответ на этот вопрос,
правомерно подозрение, что за этими действиями находится
какая-то сокрытая от общества интрига.


Второй смущающий факт в действиях группы Рябова-Авдонина -
это нарушение целостности погребения, варварский (с точки
зрения археологии) способ вскрытия могилы. Эксперты,
работавшие при эксгумации в 1991 г., установили, что
раскопки 1979 г. нанесли серьезный ущерб целостности ямы и
находившимся в ней останкам. Вскрытие захоронения
происходило в спешке, без соблюдения норм археологических
работ. Не было схемы раскопа, разбивки на квадраты и
уровни, не велась фиксация всех находок, с описанием
особенности залегания, не просеивался грунт. Таким
образом, то, из чего профессиональный археолог извлек бы
массу информации, было утеряно. Были повреждены сами
останки, сломаны позвонки, соединявшие черепа со
скелетами. Все это внесло сумбур и путаницу в дальнейшие
исследования, которые начались 11 лет спустя.

Раскопки 1991 г.


10 июля 1991 г. в прокуратуру Свердловской области
поступила информация об обнаружении человеческих останков
в районе Старой Коптяковской дороги. Эдуард Россель,
председатель Свердловского Облисполкома, приказал за один
день сформировать бригаду экспертов и начать работы.


Эксгумация была проведена 11-13 июля 1991 г. Удивительно,
но раскопки 1991 г. велись не многим лучше подпольного
вскрытия могилы в 1979 г. На вскрытие могилы 9 человек у
следственной группы ушло 3 суток и 2 часа. Это совершенно
не похоже на археологические раскопки, поскольку для
качественного выполнения такой работы археологам требуется
как минимум несколько недель.

Хаусу пришлось засветиться, поскольку политика США находилась тогда фактически на ручном управлении, и даже одно неверное слово или действие Вильсона могло привести к непоправимым последствиям. Поэтому с 1911 года Хаус публичен, и это его положение продолжается до 1921 года. Он настолько публичен, что имеет наглость отправить из Франции путающегося под ногами Вильсона во время обсуждения Версальского мирного договора. В Версале он буквально топчет интересы Британии и Франции, а несогласный Клемансо даже поймал пулю от какого-то придурка - и сразу стал паинькой. А потом вдруг в 1921 году раз - и Хаус ушел "на пенсию"... С чего бы это? А с того, что его публичность стала ненужной, все уже было предрешено - в ноябре 1921 года началась Вашингтонская конференция, окончившаяся в 1922 году подписанием Вашингтонского морского соглашения, согласно которому США получили право иметь ВМФ, равный флоту Британской Империи! Британии, которая всегда придерживалась правила, что ее флот должен быть сильнее флотов России и Франции!

Теперь я потяну еще одну ниточку по фамилии Троцкий. Известно, что этот деятель приплыл с некоторыми приключениями в 1917 году из Нью-Йорка в Россию делать революцию. Также он принимал живейшее участие в переговорах с немцами в 1918 году, в Брест-Литовске. Россия вышла из войны. А что было дальше? А дальше Антанте пришлось пригласить из-за океана необстрелянных пончиков и в срочном порядке учить их воевать не с мексиканцами, а с одной из лучших армий мира, с Германией. До войны армия США насчитывла 100 тыс. штыков, а в 1918 году - 4 млн. солдат, 2 млн. из которых стояли во Франции на передовой. Это позволило полковнику Хаусу в Версале диктовать условия послевоенного раздела Европы, в противном случае он заключал мир с немцами и разворачивал войска против бывших союзников. Кстати, и переворот в Германии произошел вовремя, как раз когда американские рекруты пороху понюхали - но это лирическое отступление.

Но произошло все наоборот.

Сначала президент Путин принимает самовольное решение о военной помощи Асаду и обращается к Совету Федерации для легитимности своих действий. Совет Федерации, естественно, такое согласие даёт.

Из зала: То есть Законом о полиции регулируется оперативно-розыскная деятельность.

Мария Шклярук: Нет. Закон о полиции – это просто полномочия, которые есть у полиции. Это вот, наверное, единственный пример, который можно привести. Просто, условно говоря, не заход в эту квартиру, не то, что Диму остановили, привезли в рамках исполнения Закона о полиции в отдел милиции – это, по сути, не имеет значения для уголовного дела, для уголовного процесса.

Вот Дима скажет на допросе: меня задержали так-то и так-то на улице. Следователь это отразит в допросе при необходимости. Но даже он возьмет, приобщит рапорта сотрудников милиции, которые лежат в дежурной части уже в этот момент, что мы ехали, увидели, был похож на ориентировку. Вот, доставили. Это будет свидетельствовать о том, как человек доставлен в отдел милиции. Но процессуальный статус у него при этом вообще никакой. То есть все, что он говорит, например, сотрудникам полиции в этот момент, но не пишет при этом явку с повинной, не может быть использовано в уголовном деле и не будет использовано.

Ну, статья 51-я Конституции есть всегда. Она не имеет никакого отношения к УПК, а в УПК это написано еще отдельно. Право молчать, не свидетельствовать, отказаться от дачи показаний - у подозреваемого оно вообще, как только человек становится, условно говоря, подозреваемым, у него это право абсолютное, он не обязан ничего объяснять. Не обязан ни за кого делать ничью работу. Можно молчать и ничего не говорить.

Из зала: А можно сопротивляться при задержании?

Мария Шклярук: Я работала, пока был закон не о полиции, а о милиции. По Закону о милиции было бы оправданным в данном случае применение физической силы для доставления его. Они потребовали бы от него проехать, потому что «вы похожи на лицо, подозреваемое в совершении преступления». Ну, в худшем случае, у нас был один момент, когда мы опасались за судьбу, как сказать, хотелось все сделать, чтоб вообще было не придраться.

Например, в таком случае оперативник звонит следователю и говорит: так и так, у меня есть человек, который похож. У следователя, конечно, в этот момент должно быть, условно говоря, уже дело возбуждено. В крайнем случае, можно посмотреть на часы и считать, что в этот момент уголовное дело возбуждено, его можно написать на листочке. Тут даже бланка, по сути дела, не нужно.

Тогда следователь, принимает, условно говоря, решение о том, что человек должен быть задержан по 91-й. Оперативники его хватают, везут (в данном случае хоть наручники могут сразу одеть) в отдел к следователю. Но в этом случае в протоколе задержания, чтобы все было на самом деле правильно и нельзя было придраться, должно стоять время фактического задержания.

То есть, что, например, в 7 часов 45 минут утра он был задержан у магазина, не знаю, «Иртыш», а протокол составлен в 9 часов 15 минут. В течение трех часов с момента фактического задержания должен быть составлен протокол по 91-й. То есть, когда вот это время расходится, в этом нет ничего страшного для следователя, ничего. Просто многие почему-то этого боятся. Я, например, если имела фактическое расхождение - ну вот, например, его реально доставили, а я приехала через час, - я писала эту разницу, чтобы просто вообще избежать вот этих вот всех вопросов, на каком основании он был в отделе милиции, почему он сидел в КПЗ.

Потому что, к сожалению, в Законе о милиции, в Законе о полиции, в Кодексе об административных правонарушениях это все не всегда хорошо урегулировано. Поэтому если, например, речь идет об убийстве, всегда проще прямо сразу написать, что решение было принято следователем тогда-то, оформлено через три часа. Никаких нарушений в этом нет.

Наоборот, это лучше даже для уголовного дела. Вообще тут такой есть момент, что не все следователи всегда почему-то готовы писать… Ну, как бы есть некий шаблон. Все приходят работать - и начинают учиться работать на месте. На любой работе почти говорят: все, что вы знали в университете, забудьте. Вот образец, сделайте по образцу.

Очень редко, я не могу сказать за всех следователей, которые нормально к этому относятся, которые, наоборот, понимают, что лучше не пытаться что-то искусственно подогнать. Надо писать все, как было на самом деле. И ничего страшного в этом нет.

У меня был, например, случай из практики, когда мои действия потом обжаловались в суде. Было, кстати, в Москве. Мы проводили обыск в Москве. Потом его обжаловали у нас в городе, где я работала, в суде. Читают жалобу, в суде прямо. Ну, меня вызвали, понятно: мои действия обжалуются. Адвокат с той стороны, прокуратура, я (все, как и положено). Судья рассматривает жалобу на мои действия и говорит: «Вот в жалобе написано, что вот…».

И дальше зачитывает жалобу о том, что в 10 часов вечера люди, не представляясь, выломали дверь бензопилой, ворвались, надели на нас всех наручники. Что можете сказать по этому поводу? Я говорю: вы знаете, я хотела бы сначала уточнить, что не бензопилой, а кувалдой, и что мы, конечно, представлялись. А теперь вот переверните, пожалуйста, жалобу, посмотрите протокол и зачитайте протокол обыска, который мной составлен. А в обыске написано все то же самое. Только не с 10 вечера, а с 8.

Как мы приехали, как мы два раза представлялись под видеозапись камеры, которая у нас была с собой; как нам отказывались открывать дверь, несмотря на то, что мы демонстрировали решение суда; как к нам прибежали люди снизу со словами «вы тут стучите в дверь, а там из окна выбрасывают документы». Как другой следователь, который со мной был, как он под окном бегал и ловил эти документы, составляя другой протокол осмотра места происшествия, собственно говоря, с другими понятыми. Под проливным дождем, между прочим.

Как мы складывали их между полиэтиленовыми пакетами, чтобы они не промокли. Как запаковали эти листы, и потом они сыграли очень важную роль у нас для уголовного дела. Как, в конце концов, так как «сами мы не местные», поэтому ничего с собой у нас не было, как мы вызывали Службу спасения. Как приехала Служба спасения. Как три раза под свою видеозапись предупредила, что, давайте, вы все-таки откроете дверь, это уже Служба спасения, мы ее все равно сломаем.

И как только, уже после всего этого, уже к 10 вечера, когда отступать нам было некуда, кувалдой вышибли дверь, потому что ничем другим (дверь была такая хорошая), ее было не вышибить. Там такие распорочки стояли.

Как после всего этого, когда мы уже не знали, чего там ожидать, когда мы зайдем, зашли - и в полном соответствии с законом приняли меры обеспечения своей собственной физической безопасности. После чего провели обыск, но ничего. Конечно, все, что надо было, мы изъяли под дождем, то, что выкидывалось. В самой квартире мы уже ничего не нашли.

Вот, согласитесь, все написано в протоколе, и сразу никаких вопросов у судьи, у суда не возникает. Действительно, всё. А вот если бы этого не было? Фактически это не было обязательным, учитывая, что обыск начинается с момента, как зашли в квартиру. Вот, представьте, как бы я смотрелась в суде, если бы у меня этого не было записано. То есть - да, у них есть фотография этой выломанной двери, понятно, приложенная к жалобе. Но у меня тоже есть в протоколе обыска. Не нужно пытаться сделать вид, надо писать, как есть на самом деле. Как правило, это проще всем сторонам.

Ну, вот так и с Димой. Что, если уж задержали, уже зная, что будут его, конечно, задерживать и по 91-й, то проще ставить время фактического задержания. Два часа, на самом деле, уже никого не спасут в этой ситуации.

Борис Долгин: А почему ваш стиль поведения - исключение, а не правило?

Мария Шклярук: Не знаю. Меня так учили работать. Ну, в этом много лишней работы. Не знаю… В прокурорском следствии в 2000-х годах это было скорее нормой. То есть это было нормально. Всех так учили. Но в протоколах следователей милиции я редко это встречала, например. В протоколах сейчас тоже проще. Мне кажется, что сейчас это общая тенденция. Больше стала нагрузка, с другой стороны. Больше дел. У всех больше дел расследуется.

Если раньше следователь имел в производстве пять-шесть дел в месяц – сейчас, может быть, 10-15. Чем больше дел, тем проще действовать по стандарту. Но хотя мне кажется, что протокол задержания - это все-таки не исключение. Там уж если фактически, мне кажется, в общем, все ставят. Это, действительно, не та проблема, которая серьезно бы свидетельствовала против чего-нибудь.

Борис Долгин: Давайте продолжим, а дальше уже, может быть, в самом конце вопросы, потому что иначе у нас будет бардак.

Мария Шклярук: Соответственно, вот, прошли эти сутки, которые у нас были на все про все. Были собраны документы, которые свидетельствуют о том, что человека надо заключать под стражу, потому что никакая иная мера пресечения… Опять-таки, подписка о невыезде по убийству совсем как-то странно звучит, а все остальное все равно не работает.

Следователь обращается в суд для решения вопроса о заключении под стражу. Мне хотелось бы, чтобы все понимали, как это технически происходит. Вот примерно такой материал, такой толщины – это документы, которые подтверждают, что было возбуждено дело, он был задержан, есть такие-то показания, произошло то-то и то-то. Он может скрыться от следствия, или у него была раньше судимость, или еще что-то. Вот такая пачечка документов.

Ее копируют для суда. Два экземпляра для прокуратуры и два экземпляра, которые остаются в следственном отделе. То есть технической работы очень много. Это ужасно, конечно, выматывает, потому что еще нужно все это успеть. А когда, например, трех человек нужно арестовывать за один день, то, вообще, конечно, просто кошмар.

Вот это все передается в суд. В суд привозят обвиняемого, защитника. Приходит следователь, приходит прокурор. Следователь зачитывает ходатайство, которое подается с согласия руководителя следственного отдела, что по таким-то и таким-то причинам мы считаем, что его нужно арестовать, соответственно, заключить под стражу.

Обвиняемый высказывает свое мнение, прокурор высказывает свое мнение. Теперь, так как прокурор не дает согласия на это ходатайство, это все решается только в суде. Прокурор может поддержать это ходатайство, может не поддержать. Суд может прокурора послушать, может не послушать. То есть здесь три стороны у нас есть в этом маленьком коротком процессе.

На самом деле, еще очень интересным является то, что очень многие обвиняемые, которые относятся к простым, скажем так, гражданам, которые подозреваются в совершении убийства и оказываются через сутки задержаны, особенно, которые признают, - вот они написали явку с повинной, они признали все, когда их допрашивали, они пребывают в полной уверенности, что это уже суд. Да, я убил, вот я, да, пожалуйста, только не очень много.

Ему начинают все со всех сторон объяснять, что это только вопрос о том, где ты будешь до следствия, что еще шесть месяцев будет следствие. Просто очень многие люди этого не понимают. То есть, на самом деле, если ситуация очевидна, всем кажется, что можно было бы сейчас и рассмотреть. Ну, а чего тут дальше-то делать? Все ж ясно. Но, тем не менее, это только вопрос о том, где человек будет находиться до суда.

Я еще тут хотела отметить, что оперативники в этом случае, вот сейчас, когда вступил в действие УПК, с этого момента они вообще никак не должны участвовать в уголовном процессе - за исключением случаев, когда им что-нибудь поручает следователь. Если, например, у следователей много допросов, а нужно еще съездить на обыск, следователь может отдельно написать поручение, в котором написано, что «поручаю вам съездить провести обыск там-то и там-то и изъятое потом с протоколом обыска нам доставить».

Оперативники не должны участвовать в допросе. Ничто не запрещает им поговорить с обвиняемым или с подозреваемым, пока он находится в ИВС. О чем-то поговорить. Но обвиняемый, во-первых, при этом вообще ничего не обязан говорить. А, во-вторых, все, что он им расскажет, если он не повторит это следователю, не будет иметь никакого значения.

Если оперативник все-таки присутствует при допросе – у меня такое было по экономическим делам, когда оперативник очень многие вещи знает лучше следователя, поскольку в этом специализируется, – самым разумным было писать просто то, что он участвует в допросе, и его вопросы тоже записывать. То есть может быть такое, что в протоколе допроса написано, что, кроме адвоката, участвовал оперативник такой-то. И это снимает все вопросы о том, был ли оперативник при допросе, повлиял он, не повлиял как-то на показания.

Ну, если это есть, или если, например, вас допрашивают в качестве свидетеля, и там есть, кроме следователя, еще кто-то - фактически относительно всех, кто присутствуют, сидят за вашим столом и слушают, что вы отвечаете, вы имеете полное право требовать, чтобы они были записаны в протокол. Вот было пять человек, которые слушали, как вы отвечаете, - значит, все пятеро должны быть туда записаны.

Борис Долгин: А ответ на вопрос не следователя в присутствии следователя имеет тот же статус, что и ответ на вопрос следователя?

Мария Шклярук: Да, если он зафиксирован в протоколе. То есть если оперативник задаст вопрос уточняющий, по сути, он, конечно же, должен быть занесен отдельно в протокол. Но, как правило, когда достаточно длинные допросы и в более или менее нормальной обстановке, конкретно вопросы никто не фиксирует. Фиксируется в свободной речи ответ. Но это по согласию сторон, которые в этом участвуют.

У меня был случай, когда адвокату, назначенному за государственные деньги, настолько было интересно дело, что он меня шесть раз заставил протокол перепечатать. Просидел. Даром, что ему потом в Санкт-Петербург надо было ехать. Но вот шесть раз мы перепечатывали протокол, потому что вот здесь мой подзащитный сказал немножко не так, здесь не так, пока мы не пришли к консенсусу, как должно быть это записано, чтобы всех устраивало.


– Ну и жара сегодня. Просто невозможно выдержать. С другой стороны, хорошая причина съесть по мороженому. Мишка, давай, что ли, охладимся!


Мой интерес к этому слову рос с каждым разом, когда я слышал его, и я решил во что бы то ни стало узнать, наконец, что же это такое. Сделать это было не так-то просто, потому что все, что мне говорили мама и папа, оставалось непонятным, как будто мы говорили на разных языках.


И вот однажды это случилось. Вечером после работы папа ворвался в квартиру, веселый и возбужденный, как мальчишка.


– Смотри, Миш, какую игру я тебе принес! Новая! Это специально для развития мышления, как раз то, что нам надо! Мы прямо сейчас после ужина и сыграем, а заодно попробуем память потренировать.


Поужинав, мы приступили к игре. Разложили на столе правила, картинки и начали. Игра называлась «Раньше и потом». Она оказалась довольно интересной, там были картинки, по которым нужно было составить рассказ, расставив их по смыслу, от одной к другой, как в домино. И что хорошо: с этой игрой можно было делать разные варианты: «Рассказ», «Кто первый», «Кроссворд», «Домино». Но главное, нужно было понять рисунок на картинке и сказать, что было раньше, а что потом. Например, там была картинка с деревом, стоящим без листьев, и дорожка с развевающимися по ней листьями.


17 июля 1918 г. в Совнарком была направлена шифрованная
телеграмма: "Москва Кремль Секретарю Совнаркома
Горбунову обратной проверкой. Передайте Свердлову что все
семейство постигла та же участ что и главу официально
семья погибнет при евакуации".


В первой половине дня 18 июля Белобородов связался по
телеграфу со Свердловым и передал сообщение о расстреле и
проект текста для публикации. Свердлов ответил:
"Сегодня же доложу о вашем решении Президиуму ВЦИК.
Нет сомнения, что оно будет одобрено. Извещение о
расстреле должно последовать от центральной власти, до
получения его от опубликования воздержитесь".


Вечером 18 июля 1918 года решение президиума Уралсовета о
расстреле императора Николая II было признано правильным
Президиумом ВЦИКа, а в ночь с 18 на 19 июля принято к
сведению на заседании Совнаркома.

2. Определение состава участников расстрела
Царской семьи


Второй важный результат следствия - определение
исполнителей расстрела Царской семьи и их слуг. Следствие
пришло к выводу, что непосредственными исполнителями
расстрела были: Юровский Яков Михайлович (Янкель
Хаимович), Никулин Григорий Петрович, Медведев (Кудрин)
Михаил Александрович, Ермаков Петр Захарович, Медведев
Павел Спиридонович. Кроме них в расстреле приняли участие
члены команды внутренней охраны дома Ипатьева. Достоверно
не установлено, кто из них участвовал в расстреле. Это
могли быть: Кабанов Алексей Георгиевич, Нетребин Виктор
Никифорович, Ваганов Степан Петрович и Цельмс (Цельмо) Ян
Мартынович.

3. Реконструкция расстрела и сокрытия
останков


Следствие, опираясь на воспоминания участников событий,
материалы белогвардейского следствия, современные
экспертизы с большой степенью подробности восстановило ход
расстрела и сокрытия тел.


Воспоминания участников расстрела очень резко
контрастируют с мифом следователя Соколова относительно
действий чекистов. По версии Соколова - убийцы опытны,
гениально расчетливы и практически не оставляют никаких
следов, они какие-то сверхзлодеи, которые ставят
чудовищные цели и легко достигают их. По воспоминаниям
участников событий хорошо видно, что это не так.
Продуманного плана казни и похорон у палачей не было.
Перед принятием решения о расстреле они еще обсуждали и
такие варианты как "зарезать всех кинжалами в
постелях" или "забросать комнаты
гранатами". Не были осуществлены: обдуманный подбор
исполнителей, подготовка необходимых средств перевозки,
разведка на местности, не были приготовлены даже лопаты.
Все это выдает полнейшее отсутствие расчета и опыта,
который они приобрели только со временем.


Еще до расстрела будущие палачи были в состоянии нервного
возбуждения. Кабанов свидетельствует: "у всех у нас
участвующих в казни нервы были напряжены до последнего
предела".


16 июля и расстрел, и сокрытие тел сразу пошли не по
сценарию. Машина с Ермаковым, которая должна была вывозить
тела, опоздала на 1.5 часа. Только после прибытия машины
Юровский разбудил Боткина и попросил всех одеться и
собраться внизу. Прошло еще примерно 45 минут напряженного
ожидания, и около 2 часов 15 минут ночи Царская семья
встретилась со своими убийцами в подвале дома Ипатьева.


Сам расстрел неожиданно для палачей затянулся, хаотично
стреляя, они не только не смогли попасть в некоторые
жертвы, но и задели своих. Картина массового убийства -
густой пороховой дым, лужи крови, разбитые мозги, запахи
крови, мочи, стоны умирающих, - все это сильно
подействовало на расстрельную команду, кто-то впал в
оцепенение, Ермаков совсем озверел, несколько человек
рвало.


После первых залпов были еще живы царевич Алексей, княжны
Ольга, Татьяна, Анастасия, доктор Боткин и Демидова. Их
сначала достреливали, а потом добивали ударами штыков и
прикладов. По воспоминаниям одного из участников -
"это был самый ужасный момент их смерти. Они долго не
умирали, кричали, стонали, передергивались. В особенности
тяжело умирала та особа (Демидова). Ермаков ей всю грудь
исколол. Удары штыком он делал так сильно, что штык каждый
раз глубоко втыкался в пол".


Оказалось, что на некоторых жертвах были корсеты с
зашитыми в них бриллиантами, которые продлили мучения
несчастных. Как только палачи увидели драгоценности, сразу
же началось мародерство. Юровскому стоило больших трудов
его пресечь (потом из одежды собрали около 7 кг
бриллиантов).

Однако американцы не сдаются, они наконец-то объявляют войну Германии и параллельно отправляют Троцкого все же добиться выхода России из войны - и он с этим блестяще справляется несмотря на трудности. Далее все идет по сценарию США - союзники создают американскую армию, и эта армия позволяет полковнику Хаусу в Версале и последующих сабантуях победителей не только безапеляционно диктовать условия нового мироустройства, но и заложить в новый фундамент своего рода бомбу для последующей, окончательной атаки на Британскую Империю - он запрещает аннексировать Германию. Кроме того, я думаю, он запрещает трогать и Советскую Россию, дабы европейцы излишне не усилились за счет ее ресурсов - России уготована другая роль в будущих событиях. О таких "мелочах", как разрыв союзного договора между БИ и Японией я даже упоминать не буду.

Это - известнейшее агенство "ЛайНьюс", которому еще раз соврать - как президенту две амфоры...

"ЛайНьюс" приходит на помощь:
Цитата: "Президент Сирии Башар Асад обратился за помощью к РФ в рамках борьбы с террористической группировкой ИГИЛ, и России решила ответить согласием. Об этом сегодня заявил глава администрации президента Сергей Иванов."

(время публикации - 10:57 30 сентября 2015)

Борис Долгин: То есть следователь увидит проблему только тогда, когда появится противоречие.

Мария Шклярук: Да, и это в полном соответствии с законом.

Борис Долгин: Так, еще? Только быстро-быстро!

Мария, Российская правовая академия: То есть получается, когда дело дошло до суда, то у стороны защиты есть только возможность снизить как-то наказание?

Мария Шклярук: Но есть же оправдательные приговоры

Мария, Российская правовая академия: Ну, вы же говорили, что оправдательных приговоров практически не бывает.

Мария Шклярук: Мало, да. Но они бывают. Но чаще бывают в суде присяжных.

Борис Долгин: Дальше. Все. Мысль понятна.

Васильев Николай: Вы наверняка сталкивались с ведомственными показателями следователя. Это не только количество дел, находящееся в производстве, но и наверняка это дела, возвращенные прокурором, дела, возвращенные из суда когда-то (я не знаю, застали вы этот период или нет, когда возвращали дела на доследование)…

Мария Шклярук: Да, 237-я.

Васильев Николай: … прекращенные дела по реабилитированию…

Борис Долгин: В чем вопрос?

Васильев Николай: Вы бы что-нибудь изменили в этой статистике? Как вы считаете, какие из них влияют отрицательно на работу следователя, какие – положительно? И еще один вопрос: Диму оправдали или нет?

Мария Шклярук: Это был гипотетический пример.

Борис Долгин: То есть как построить правильную мотивацию, исходя из показателей?

Мария Шклярук: Я думала про это. Это, наверное, тот проект, который я сейчас буду делать в Институте проблем правоприменения. А пока просто собираю данные. У меня их недостаточно. Есть многое, что я знаю самостоятельно, но я не уверена, что это не мое восприятие. Я думаю, что, если мы этот проект напишем, он будет опубликован. То есть на данный момент однозначно я не готова сказать. Это в планах.

Дмитрий Скугаревский, студент: Вы говорили, что вас учили, чтобы вам не было стыдно за дело на стадии судебного расследования. Что такое стыд следователя в условиях неизбежной профессиональной деформации? И, во-вторых, различается ли стыд следователя для дел с очевидной жертвой и для дел victimless crimes, где жертва неочевидна. Вопрос связан с тем, что большинство резонансных дел, где общество указывает на ошибку следствия, – это victimless crimes. Например, дело Магнитского. Спасибо.

Мария Шклярук: По делу Магнитского нет приговора. Тут тоже, понимаете, когда говорят про дело Магнитского, у меня есть только одно мнение, что никто, кроме тех, кто читал уголовное дело, не имеет право вообще никак это комментировать. Тот юрист, который вам на основании статей, которые он прочитал, говорит о том, что он виноват или не виноват, плохой юрист. Что есть в уголовном деле – мы не знаем. Нету дела Магнитского отсканированного и выложенного полностью в интернете для всех, кто хочет почитать.

Мы не знаем, там может быть разница в две даты, которые очень сильно… То есть я, условно говоря, могу представить и ту, и другую ситуацию – и виноват, и не виноват. Если отрешусь от эмоциональной составляющей, которая есть в этом деле, то факты могут быть и так, и так. И одна дата, когда там печать или еще что-то были переданы, она может повлиять на вариант: было хищение, или не было хищения. Поэтому плохая идея - комментировать это, не читая уголовное дело.

Я, опять-таки, считаю, что дело, где человек не виноват, не должно уходить в суд. Но бывают оценочные категории. Я ходила, например, в суды и смотрела, как рассматриваются мои дела или важные для меня, или еще какие-то. Когда видишь, как дело рассматривается в суде, – вообще очень дисциплинирует. Но почему-то мало где принято… У нас просто был прокурор, который заставлял следователя, особенно, когда в деле начинались какие-нибудь проблемы, вот иди в суд и смотри, как это происходит. Вот ты здесь недоработал, а мы теперь сидим и…

Борис Долгин: То есть обеспечивал нормальную обратную связь.

Мария Шклярук: Да, потому что это очень важно. Мне кажется, что это был очень положительный опыт. Я сама в свое время поддерживала гособвинение, поэтому я помнила, как это все в суде выглядит немножко по-другому, и стараешься всегда работать лучше. Стыдно бывает, когда плохо расследовал. Вдруг вылезает в суде то, что не было доработано на следствии. И вот думаешь, чёрт, можно ж было потратить два часа и не краснеть сейчас.

У меня был оправдательный приговор по моему уголовному делу в суде - общем, без присяжных, без всего. Главу органа опеки и попечительства оправдали за то, что она в квартиру сироты, без ее разрешения, поселила своего сына. Мы вменяли превышение должностных полномочий. Суд посчитал, что сирота четыре года не могла распоряжаться квартирой до совершеннолетия по своему усмотрению, не получала никакой выгоды, не посчитал это существенным ущербом. Оправдал. Мне должно быть стыдно за то, что я направила это дело в суд? Мне - нет.

Я стояла на своей позиции до конца. Мне никто не мог сказать, что я его плохо расследовала. Оно было расследовано хорошо. Я посчитала - это существенный ущерб, суд посчитал - несущественный ущерб.

Борис Долгин: А вот упоминались какие-то неизбежные профессиональные деформации. Это что такое? В вопросе были упомянуты.

Мария Шклярук: Не знаю. Наверное, это вопрос психологу, а не юристу. Понятно, что многое, что я говорю, я вижу это со стороны как следователь. Или вот была ситуация, когда у меня на лекции был адвокат. Мы с ним в нескольких моментах «зацепились» с противоположных точек зрения. Но это как раз хорошо, потому что позицию адвоката услышать легче, чем позицию следователя.

Вопрос из зала: Маша, а можно короткий комментарий по делу Магнитского, грубо говоря, с противоположной точки зрения? Из тех фактов, которые однозначно доступны, на мой взгляд, можно сделать вывод о конфликте интересов. Вообще, насколько такое понятие присутствует в деле следователя? Я поясню для тех, кто не понимает. Речь идет о том, что сначала Магнитский заявил о преступлении следователя, а потом этот следователь расследовал дело в отношении Магнитского. Это факты, которые четко зафиксированы в хронологии. Насколько вообще учитывается понятие конфликт интересов, когда следователь расследует дело в отношении человека, который на него заявил как на преступника?

Мария Шклярук: Эта ситуация достаточно простая. Дело в том, что - да, в УПК есть исчерпывающий перечень того, когда человек подлежит отводу. То, что на человека заявляли о совершении преступления, отводом не является, потому что там было вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Сразу скажу, что если бы такое основание было, то никакой бы следователь не мог расследовать дело. Потому что вот я начинаю расследовать дело, у меня четыре следователя в отделе. Человек идет и на всех четверых пишет какое-нибудь заявление о каком-нибудь престу

Вернуться назад